Возможно ли в России правовое государство?

Сегодня, констатировал открывший чтения Михаил Федотов, у нас нет ни одного из трех важнейших инструментов для построения правового государства – независимого суда, свободных СМИ, политической конкуренции. Несмотря на это, новый председатель Совета по содействию развитию институтов гражданского общества и правам человека при Президенте РФ полагает, что правовое государство в России все же возможно. Некоторые его элементы выстраивать удается. Так, в области информационного права был сделан большой шаг вперед: законодательство о СМИ, которое сложилось в начале 90-х годов и которое можно назвать отменой крепостного права для средств массовой информации, продолжает действовать и сегодня, хотя в него и были внесены реакционные поправки.

Очевидно, что ни у кого из участников чтений не было сомнений в том, что, если Россия не станет демократическим правовым государством, она все дальше будет скатываться на мировую периферию. А вот по поводу причин устойчивости старых правовых норм и практик и плохой приживаемости новых, а также путей преодоления этого состояния общества разгорелась оживленная дискуссия. В рамках короткого обзора обозначим лишь некоторые из представленных мнений.

Проблемы права лежат главным образом не в сфере права, а в обществе, считает Георгий Сатаров (Фонд «ИНДЭМ»). В этом, по словам докладчика, убеждают и результаты проводившегося под его руководством трехлетнего комплексного проекта, посвященного трансформации судебной власти в России в сравнении с другими странами. Принятие новых хороших законов и совершенствование существующих само по себе не приводит к решению проблем. Формирование правового государства – это изменение не только формальных норм, но и сознания, а также попытки влияния на неформальные нормы и практики.

По мысли Сатарова, институты функционируют более-менее адекватно, когда они соответствуют базовым отношениям в обществе. В демократических государствах это отношения горизонтальные (конкуренция, кооперация, горизонтальное доверие), а в недемократических – вертикальные (властное доминирование, патрон-клиентские отношения, вертикальное доверие). Проблема транзита состоит в том, что революционно появляются законы, в которых прописано обеспечение горизонтальных социальных отношений, но эти законы сталкиваются с инерцией социальной среды, в которой продолжают доминировать и вертикальное сознание, и вертикальные неформальные социальные отношения. Этот разрыв приводит к тому, что старые инструменты неформального влияния легко просачиваются по тропе path dependence и воздействуют на функционирование судебной власти. Следовательно, необходимо культивировать неформальные социальные отношения, адекватные новым формальным институтам. Здесь главная роль принадлежит гражданскому обществу как среде, в которой существуют горизонтальные отношения.

Первичны все-таки институты, а не неформальные практики, полагает Игорь Клямкин (Фонд «Либеральная миссия»). Мы заимствовали не западные институты, а слова, формальные названия и наполняли их российским содержанием. Универсальные европейские правовые нормы в Россию не были привнесены. Действующая российская Конституция узаконивает властную монополию и противоречит принципу разделению властей. По мнению Клямкина, вопрос о правовом государстве в преобладающей степени не юридический и правовой, а политический: это вопрос о выходе за пределы нынешней политической системы. При этом он полагает, что нет оснований говорить о том, что общество к чему-то ментально не расположено, поскольку «мы не можем отделить то, что ментально, и то, что привнесено пропагандой».

Хотя сегодня нет субъекта политической модернизации, это не снимает роли интеллектуального субъекта. Задача, считает докладчик, состоит в том, чтобы предложить обществу альтернативный институциональный правовой проект. Опыт Восточной Европы в этом смысле может служить ориентиром.

По мнению Льва Гудкова (Левада-Центр), дискуссия не совсем продуктивна, потому что ставит вопросы слишком категорично. С точки зрения эмпирического исследователя, есть разные представления о праве и разные правовые системы регуляции.

Тот факт, что мы имеем дело с каким-то упорядоченным множеством социальной жизни, заставляет говорить, что правовые представления существуют. Другое дело, что источники права и формы правоприменения различны. «Я бы говорил не о том, что есть, а чего нет, а в категориях континуальности – “больше – меньше”», – предложил Гудков.

Докладчик рассказал о некоторых результатах социологических опросов, касающихся рассматриваемой темы. Так, у 70% респондентов никогда не возникало потребности в обращении к суду. Это значит, что подавляющая часть жизни россиян находится вне правовой регуляции. Судебную систему в целом люди оценивают преобладающе негативно. В течение 20 лет эти установки практически не меняются. От 50 до 70% опрошенных убеждены, что в России жить, не нарушая закон, нельзя. Люди не чувствуют себя под защитой закона (от 68% в 2006 году до 52% в 2010 году). Гудков связывает это с инерцией советского состояния, понимания государства как системы насилия и представления о суде как органе, который принуждает граждан к повиновению.

Именно поэтому люди не хотят идти в суд и рассматривают обращение в него только как предельную ситуацию. При этом докладчик привел любопытный факт: те, кто прошел через суд, в целом оценивают его еще более негативно, однако готовность обращаться в суд в дальнейшем при необходимости разрешить спор у таких людей выше. Это говорит о том, что культурная среда сама по себе не изменится. Необходимо привыкание к новым институциональным условиям, накопление опыта жизни в правовом государстве.

На вопрос: «Почему вы не чувствуете себя под защитой закона?» чаще всего дается такой ответ: «Законы написаны не для всех, они защищают только тех, у кого власть или деньги». Второй по частоте ответ: «Потому что законы вольно трактуются теми, кто у власти». Главными проблемами судебной системы, по мнению населения, являются: (а) взяточничество, коррупция судей и работников суда; (б) зависимость судей от власти и влиятельных групп; волокита, непродуктивность работы судов; (в) отсутствие равенства сторон в судебном процессе, заведомое преимущество чиновников и (г) трудность доступа к судам. 59% населения считает, что суд используется в политических целях, 67% убеждены, что суд используется в конкурентной борьбе.

Для изменения этой ситуации россиянами чаще всего предлагаются чисто репрессивные меры, такие как ужесточение наказания. Понимание необходимости трансформации политической системы и обеспечения реального разделения властей характерно для очень небольшого круга людей (от 12 до 20%), но это наиболее активная и образованная часть общества.

По мысли Эмиля Паина (ГУ – ВШЭ, московский офис Института Кеннана), между идеями его коллег Г. Сатарова и И. Клямкина нет противоречия, поскольку они говорят о разных сторонах одного процесса. Действительно, вне неформальных практик, а шире, без определенного социально-культурного климата современная правовая система утвердиться не может. В этом прав Г. Сатаров. Однако социально-культурный опыт рационально-легального типа может сложиться лишь в определенной политической среде. Как заметил Паин, «нельзя научиться плавать по самоучителю, живя в пустыне, нельзя освоить практику правовых отношений и правовой этики в стране, где не существует независимого суда». Следовательно, стартовым условием формирования правовой культуры общества является все-таки создание определенной институциональной среды. И в этом правота И. Клямкина. Далее докладчик поделился с аудиторией тремя своими выводами:
1. Вертикально-иерархическая система (ВИС) не является следствием социально-культурных особенностей России, напротив, она их первопричина. При слабости низовой социальной организации, например сельской общины, основы которой были подорваны еще в XIX веке государством, ВИС, поддерживаемая элитарными слоями, имела и имеет возможности длительного самосохранения, порождая и соответствующий культурный климат отчужденности, имитационности, апатии и безверия.

2. Смена институциональной рамки является необходимым условием изменения культурного климата. Главным содержанием этих изменений является создание таких правил игры, при которых интересы групп, соответствующие импульсам модернизации (т.е. направленные на развитие творчества, инициативы, самореализации и т.п.), поддерживаются, а противоположные им – блокируются.

3. Укоренение новой политической системы возможно только в том случае, если она опирается на культурную традицию и легитимируется ею. При этом речь идет необязательно о многовековых традициях. Опыт многих стран показывает, что утверждение новой политической культуры или радикальная смена устоявшихся культурных стереотипов может происходить за сравнительно короткий промежуток времени. Некоторые постсоветские страны все-таки сумели обеспечить переход от советской к современной либерально-демократической правовой системе. И это не только прибалтийские страны с их католической и протестантской культурой, но и православная Молдавия. В этой беднейшей стране с высоким оттоком населения и многими другими проблемами конституционно-правовые условия позволяют как коммунистам, так и антикоммунистам сменять друг друга у власти легально, не выходя за рамки конституционно-правового поля. Что роднит Молдавию со странами Балтии? Эти республики позже других присоединились к СССР. Молдавия (тогда Бессарабия) была включена в состав СССР только в 1940 году. Оказалось, что за 23 года после распада Российской империи в Бессарабии успела сложиться политическая традиция парламентаризма. Но ведь и психологическая демилитаризация Германии, отказ от идеи «зондервег» (особый путь), очень похожей на нынешнюю идеологию России, тоже сложилась за 20–25 послевоенных лет. Для радикального изменения расовых предрассудков в США потребовался примерно такой же срок.

В выступлениях других участников чтений были также затронуты вопросы о сущности права и правовых принципов, соотношении права и справедливости, права и нравственности, правового государства и эффективного государства, возможностях использования классических либеральных подходов в проведении необходимых политических и конституционных реформ на современном этапе. В частности, Андрей Медушевский (ГУ – ВШЭ), который оказался последним докладчиком на конференции, предложил связать концепцию правового государства и проблемы модернизации России. Какая модель будет избрана в качестве ее основы: либеральная концепция; модель, основанная на отрицании правового государства, неославянофильстве и идеологии «особого пути»; или же эклектичная концепция, представляющая собой комбинацию различных элементов с целью осуществления авторитарной модернизации? По мнению выступающего, только либерально-демократическая модель организации политической системы дает возможность положительного ответа на вопрос: «Возможно ли в России правовое государство?» Одну из важнейших задач Медушевский видит в создании в России новой публично-правовой этики. По его мнению, проблема нравственности должна быть положена в основу теоретических дискуссий о праве.

Так случилось, что последний выступающий, пришедший позже других и не слышавший выступлений своих коллег, открывших конференцию, в своих главных выводах, по сути, вернулся к ее началу – к вопросу о роли изменений в политической системе и культуре как предпосылках становления новых правовых отношений. Таким образом, специалисты разных областей знаний (юристы, социологи, философы и антропологи) с разных сторон вышли на одну и ту же интеллектуальную тропу. Возможно, она приведет их к неким новым важным, а главное, практически полезным выводам.

В завершение семинара научный руководитель московского офиса Института Кеннана выступил с краткими заключительными ремарками. Он отказался подводить итоги конференция, считая, что она была хороша как раз разнообразием позиций. При этом он отметил, что даже те выступавшие, которые настаивали на невозможности построения правового государства в нынешних российских условиях, всего лишь выделяли некоторые актуальные ограничения в осуществлении этой цели. Ни один из них не поставил под сомнение необходимость такой цели и не привел аргументов против утверждения правового государства в России в принципе.

По мысли Паина, наибольшие преграды для становления правового государства в России и ее модернизации связаны не столько с проблемой культуры и даже не столько с состоянием политических институтов, сколько с психологией безнадежности, парализующей социальную активность общества. «Тот, кто хотел бы политической и правовой модернизации России, должен был бы в первую очередь содействовать преодолению психологии безнадежности, парализующей веру в возможность улучшения жизни собственными силами».

Екатерина Алексеева