Ричард ПАЙПС:
«Россия – это Европа и в то же самое время анти-Европа»
Я готовился выступить кратко. Думал, что будет Круглый стол и дискуссия между четырьмя – пятью собравшимися, включая меня. Я не ожидал увидеть столь большую аудиторию. Спасибо. Меня попросили выступить на тему «Старая и новая Россия». На мой взгляд, это предполагает рассказ о неразрывности между Россией старой и новой. То есть между царской Россией, советской Россией и постсоветской Россией.
Разрешите мне начать с того, что в любой стране культура изменяется очень медленно. Я видел как-то документальный фильм о Галапагосских островах, где в XIX веке бывал Чарльз Дарвин. Там рассказывалось о том, как дружелюбны были животные по отношению к людям, поскольку на животных здесь никогда не охотились, их не ранили. Единственное исключение – тюлени. Как только тюлени видели людей, они бежали с берега в воду. Причина в том, что с начала XVII века на них охотились. Таким образом, у этих животных выработалась коллективная память. У людей также есть коллективная память. Основное отличие между, скажем, россиянами и поляками, французами, американцами, состоит в коллективной памяти пережитого.
Разрешите мне вспомнить некоторые взаимосвязи в российской истории. Прежде всего, я хотел бы упомянуть религию и тот факт, что Россия, в противоположность Европе и Америке (которая является, конечно, наследницей Европы), получила свою религию не от Рима, а от Византии. Начиная со Средних веков, православная церковь говорила россиянам, что Запад – еретик и потому от дьявола. И это условия, в которых формировалось российское отношение к Западу. Россия – это Европа, но в то же самое время Россия – это анти-Европа. Здесь кроется большое противоречие.
Поэтому, если проанализировать опросы современных россиян, на вопрос «Чувствуете ли вы себя европейцем?», может быть, 15% скажут «да», а 70% скажут «нет». «Должна ли Россия следовать европейскому пути?» – «Нет». Так по какому пути она должна следовать? Они не знают.
Какой модели должна следовать Россия? Россия, очевидно, не восточная страна. Россия не Китай. Россия не Индия. Россия не Монголия. И это создает чувство изоляции от остального мира. Так было в XV веке, в XIX веке, в XX веке и по-прежнему дело обстоит так сегодня.
Для России это ужасная проблема, поскольку она означает отсутствие модели, которой страна могла бы следовать. За исключением ее собственной «российской» модели. Развиваясь таким образом, Россия заимствует западные технологии и т.д. Я имею в виду, что когда вы находитесь в Москве, вы не замечаете сильных отличий от Нью-Дели или от Европы. При этом ментальность такова, что Россия не хочет быть Европой.
Второй фактор, который я хотел бы отметить, это понятие «великой державы». Россия есть, была и всегда будет «великой державой». Что неправда: Россия – великая страна, но не великая держава. Это также создает проблемы, потому что Россия сегодня находится в конфронтации с западным миром, она настаивает на том, чтобы с ней обходились как с великой державой, что, на самом деле, не соответствует реальностью ни в политическом, ни в экономическом, ни даже в военном отношении.
С целью найти себя как великую державу Россия должна сегодня противодействовать всему, чего хочет Запад. Если Америка и Европа хотят чего-то, Россия, чтобы оставаться «великой державой», говорит «нет», потому что она не хочет делать так, как на том настаивают другие великие державы. Это второй результат прошлого России.
Третий результат – убежденность в том, что Россией нужно управлять авторитарными методами. Недавно президент Медведев заметил (по-моему, в журнале «Итоги»): «Россия не может быть парламентской демократией, потому что мы немедленно развалимся».
То же самое было сказано царем Александром II в 1860 году. Когда его попросили подписать Конституцию, он сказал: «Я был бы рад подписать Конституцию прямо сейчас на этом столе, если бы я не был убежден, что в тот же самый момент, как я сделаю это, Россия не развалится». Это другая тенденция, которая насчитывает 150 лет.
Следующий элемент неразрывности – отношение к закону. Я хотел бы процитировать графа Бенкендорфа, который был главой Третьего отделения при Николае I. Журналист по фамилии, кажется, Кушелев пришел к нему сказать, что полиция закрыла его газету. И Бенкендорф ответил страшной фразой: «Закон пишется для подданных, а не для государства». Это означает, что законы – средство управления, а не средство защиты людей от правительства.
Впервые я побывал в России в 1957 году. Затем приезжал сюда очень часто. Кажется, в 60-х годах, период хрущевского правления, я увидел на улице человека, продающего книги. Среди них была брошюра «Законное право русского гражданина», я купил ее за 20 копеек. Она была посвящена тому, что есть право русского гражданина по отношению к правам других россиян. При этом ни одного слова о том, что есть право российского гражданина по отношению к государству.
Существует множество заимствованных из прошлого традиций. Я хотел бы упомянуть еще одну, связанную с торговой этикой. Торговая этика, которую мы получили из Средних веков, учит, что от любой сделки обе стороны, участвующие в ней, должны выиграть, обе стороны должны получить выгоду. Но российская культура – аграрная. И в понимании аграрной культуры выигрыш одного – это потеря другого. В понимании российской культуры сделка – игра с нулевой суммой. Понимаете?
Я делал акцент на негативных элементах культуры. Конечно, существуют и очень позитивные элементы, которые также передаются в российской культуре. Россияне – теплые люди. Если ты сделал русского другом, он останется другом навсегда. Я американский иммигрант. Я приехал в США в возрасте шестнадцати лет. И я очень часто бываю разочарован Соединенными Штатами. Насколько поверхностными здесь бывают дружеские отношения! Сегодня вы можете быть друзьями, а завтра кто-нибудь переезжает в другой город и – конец дружбе. В России дружеские отношения очень близкие и глубоко личностные.
Более того, я восхищаюсь российской интеллигенцией, ее интересами, которые гораздо глубже, чем интересы интеллигенции в моей стране. Только что я был в магазине «Дом книги» и видел множество людей, разглядывающих и покупающих книги, гораздо больше, чем в моей стране. В Соединенных Штатах, если люди покупают книги, это часто поваренные книги, практические руководства и издания того сорта, что не являются ни книгами по истории, ни книгами по философии. С учетом благосостояния моей страны продажи серьезных книг минимальны.
В заключение позвольте мне выразить одно пожелание. Оно связано с самым началом моего выступления – я имею в виду антизападные настроения. Сегодня ни для одной страны, которая хочет оставаться современной, не существует выбора, альтернативного вестернизации. Потому что Запад первым сформировал современный образ жизни. И я надеюсь, что россияне преодолеют свои предрассудки по отношению к Западу. И скажут: «Да, мы европейцы. Мы хотим следовать западному пути, мы хотим развиваться вместе с Западом и быть его частью».
Я готов к вопросам.
Эмиль ПАИН (руководитель Центра этнополитических и региональных исследований):
«Сегодня Россию сдерживает исторический дефицит опыта модернизации»
После профессора Пайпса выступает профессор Паин. Не только фамилии у нас похожи. Есть сходства в этническом и социальном происхождении, в биографиях. Мы оба были советниками президентов. Профессор Пайпс - Рейгана, а я был советником Ельцина. Много похожего, но вот взгляды на роль истории в объяснении настоящего и будущего у нас разные.
Я третий раз встречаюсь с профессором Пайпсом и всякий раз считаю честью для себя сам факт встречи с человеком не просто известным, но и, в какой-то мере, легендарным. Однако уважение не мешает мне быть критичным к методологии, используемой моим легендарным коллегой. Вот и сегодня мои полемические реплики относятся не столько к идеям, высказанным только что профессором Пайпсом, сколько к весьма популярной ныне методологии жесткого исторического детерминизма, исторической предопределенности. Что такое историческая наука? На мой взгляд, это деятельность, направленная на реконструкцию прошлого. Эта почтенная деятельность прибавляет знание об общественных процессах и в сочетании с другими науками позволяет заглядывать в будущее. В то же время претензии историков на объяснения настоящего и, особенно, на прогноз будущего только на основе знания прошлого мне кажутся сомнительными. Назову лишь несколько из множества возможных причин для такого сомнения.
Возражение первое - исторические процессы развиваются нелинейно, поэтому простая их экстраполяция по принципу «так было, так и будет» непродуктивна. Стейн Рокан обосновал знаменитый «парадокс развития Европы», в соответствии с которым регионы, политически и социально доминировавшие в эпоху Римской империи, оказались в числе отстающих в эпоху Модерна. Сравните, например, положение регионов современной Италии и Греции, с одной стороны, Англии и Франции - с другой, в указанные эпохи. Такие же радикальные перемены наблюдались и на других континентах. Вспомним подъем и падение великих цивилизаций: Египта, Индии, Китая, Мексики.
Эти перемены легко заметить задним числом, а вот предсказать и тем более определить время исторического перелома на основе лишь знаний прошлого невозможно. Например, Китай, великая цивилизация, с XVI века (почти пять веков) пребывал на периферии мировой истории. И вдруг в конце последней трети ХХ века ворвался в число развитых мировых держав. Вряд ли знание истории Китая давало возможность предсказать сказочное возрождение этой страны после ее многовековой жизни в качестве полуколонии. Во всяком случае, еще в начале ХХ века и в исторической науке, и в общественном самосознании Китая преобладали примерно такие же пессимистические мотивы, как и в современном российском: «все эксплуатируют бедных китайцев», «такая у нас судьба», «мы иначе не можем, с нами иначе нельзя».
Возражение второе - не могут быть обоснованными как прогнозы будущего, так и объяснения настоящего той или иной страны, если они сделаны на основе исторического анализа разрозненных признаков, например таких, какие приводил профессор Пайпс (размеры территории, тип религии, национальные традиции и др.). Каждый из этих признаков может оказывать неодинаковое воздействие на политические процессы, в зависимости от изменения соотношения с другими социальными и экономическими явлениями. Например, экономика, основу которой составляет эксплуатация природных ресурсов, может быть предпосылкой так называемого «ресурсного проклятия», как в России или в Нигерии, а может стать конкурентным преимуществом страны, если сочетается с современными политико-правовыми и социальными институтами, как в Норвегии.
Или рассмотрим такой признак, как традиционные патриархальные отношения. Классическая теория модернизации считала их безусловным тормозом на пути индустриализации. Но китайское экономическое «чудо» ХХ века в немалой мере было связано с использованием в экономике социального капитала многопоколенных, разветвленных патриархальных семей.
Православная религия. Не только профессор Пайпс рассматривает православие как тормоз модернизации. Этот вывод считался каноническим с начала ХХ века, со времен Макса Вебера, который пришел к выводу, что православие больше, чем протестантизм и католицизм, обусловливает сращивание религии и государства и в этом смысле более предрасположено к авторитаризму. Однако последующие события показали, что такой вывод оказался преждевременным и излишне жестким. Уже в 1930-е годы в Германии, в стране с преимущественно протестантским населением, сложился один из самых тоталитарных режимов - нацизм, в то время как в православных странах (в Греции, в Болгарии, в республике Северного Кипра и в ряде других стран) ныне действуют демократические режимы, вполне соответствующие нормам ЕС.
В докладе Программы Развития ООН за 2004 год («Культурная свобода в современном, многообразном мире») содержится вывод, с которым я солидарен: ни одна из современных мировых религий не создает непреодолимых преград для политической модернизации общества. То же самое можно сказать и о большинстве других признаков, используемых в качестве своих аргументов сторонниками исторической предопределенности. Ни территория, ни климат, ни национальная культура, ни история не создают абсолютных преград политическому и социально-экономическому развитию.
Возражение третье - представления о некоем особом историческом пути зачастую опровергаются в ходе сравнительных кросскультурных исследований. Кто не слышал о традиционном российском пренебрежении к закону? Об этом писали Гоголь и Герцен, Салтыков-Щедрин и Жванецкий. Вот уж, казалось бы, совершенно особая российская черта. Но международные кросскультурные исследования 2005 - 2007 годов показывают, что по уровню неуважения к закону показатели весьма сходны почти у всех жителей бывших коммунистических стран, народы которых относятся к разным религиям, к разным этническим группам. При этом в большинстве из этих стран неуважение к закону нельзя даже гипотетически отнести к традиции, поскольку оно сложилось за время жизни всего лишь одного поколения, попавшего в жернова тоталитарной системы. Ее влияние объяснимо.
Если порядок обеспечивается не в результате усвоения (интериоризации) личностью правовых норм, а насильно, путем вмешательства власти, то подобное сугубо принудительное подчинение закону неминуемо приводит к отчуждению людей от закона и от власти. В таких случаях строгость не только российского или советского, но и чешского, польского, венгерского и других законов смягчалась необязательностью его исполнения.
Возражение четвертое - во многом идея исторической предопределенности вызвана к жизни мифологизированными представлениями о культурных традициях. На мой взгляд, такие представления ныне являются полным аналогом воззрений физиков конца XVIII века о природе тепловой энергии. Тогда полагали, что тепло сохраняется потому, что телу присуща некая особая субстанция - «теплород». С открытием закона сохранения энергии эти взгляды были отброшены.
Я уверен, что рано или поздно человечество расстанется и с мистическим представлением о культурной традиции как о субстанции, навечно пришитой к телу некоего народа или цивилизации. Национальные культуры в значительной мере пластичны, изменяемы. Приведу для примера Китай. Вот уж страна, сохраняющая множество социальных и культурных традиций. Веками складывался образ китайской культуры, требующей особого прилежания тщательности, качества труда. Но всего за несколько десятилетий жизни в социалистической системе изменился образ Китая. Это образ страны, которая производит дешевый ширпотреб, некачественную продукцию. А когда вновь возникло доверие к качеству китайской продукции? Вовсе не после возрождения народных традиций, а после того, как в Китай пришли западные компании и задали там соответствующий уровень технического контроля. Сегодня все знают: собственно китайские товары покупать не стоит, а сделанную в Китае продукцию, скажем, «Фольксвагена», приобретать можно.
Менее чем за полвека произошла радикальная перестройка всей структуры массового сознания немцев. Еще в 1930-х годах в Германии господствовал патернализм, и имело место тотальное преобладание ценностей «мы» над ценностями «я». По выражению Ульриха Бека, народ жил по принципу «ты - ничто, государство - всё!». Сегодня же Германия является оплотом европейского либерализма с его опорой на личность, включенную в добровольные ассоциации. Тогда же германское общество было самым милитаризованным, а ныне превратилось в одно из самых миролюбивых.
Нет времени для подробного анализа феномена культурной традиции, но все же позволю себе сделать некоторые общие замечания о сущности этого явления. Традиция - это трансляция социальных норм, это наказ предшествующих поколений потомкам: «Делай, как мы». Для передачи социальных норм нужны определенные условия. В современной России многие из них нарушены в силу продолжающейся атомизации российского общества, утраты механизмов социального контроля, разрушения социальных институтов (соседских, семейных, родственных), ответственных за межпоколенную передачу традиций. Вряд ли нужно доказывать, что за годы советской власти были сильно подорваны возможности трансляции православной традиции. В десятки раз сократилось число верующих и людей, владеющих хотя бы начальными знаниями канонов веры. Сделанные в постсоветские годы огромные вложения в инфраструктуру церкви не обеспечили адекватного прироста числа истинно верующих. Социологический мониторинг Левада-Центра, начавшийся в начале 1990-х годов, показал, что за пятнадцать лет доля людей, посещающих церковь в рамках еженедельного цикла, не увеличилась. Как было на уровне 2% , так и осталось ныне. А вы говорите о могуществе православия.
Возражение пятое - история, разумеется, имеет значение. Вопрос лишь, какое оно и в чем проявляется? Я, например, полагаю, что представление об истории как жесткой колее неверно. История - это многоколейная дорога. У страны и народа всегда есть возможность выбора и потребность в нем. Витязь на распутье, мучительно раздумывающий о выборе пути, - вот чисто российский образ.
Разумеется, существуют границы возможного выбора, и они в немалой мере заданы исторической инерцией. Вместе с тем я полагаю, что сегодня Россию сдерживает не столько груз накопленных традиций, сколько исторический дефицит опыта модернизации: опыта реальных рыночных отношений, реального (не имитационного) парламентаризма, опыта жизни в условиях верховенства закона и др. Но этот дефицит не фатален. Опыт - дело наживное.
В самый разгар Великой депрессии Ф.Д. Рузвельт сказал американцам: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Нечто похожее стоит сказать и нынешним гражданам России: «Нам нечего бояться, кроме страха перед предопределенностью истории». Научные основы исторического фатализма спорны, а вот психологические последствия бесспорны. Любая легитимация фатальности оказывает на людей деморализующее воздействие, подавляя в них потенциал инициативности, желания добиваться перемен к лучшему.
Никита СОКОЛОВ (главный редактор журнала «Отечественные записки»):
«Разговор о матрице и культурной традиции как некой довлеющей и вечно существующей - главный инструмент самоутверждения тоталитарного режима»
Спасибо. После такого энергичного выступления Эмиля Абрамовича очень трудно что-то существенное добавить. Тем более что в такой полемике я чувствую себя нетвердо, потому что я не культуролог и невысоко ставлю возможность глобальных обобщений. Я бы хотел примкнуть к его тезисам.
Ни один из упомянутых континуитетов, ни одна из тех последовательностей, которые приписываются нашему социуму в значении связующей непрерывности, на мой взгляд, не выдерживает критики. Даже, если мы говорим не о церкви, а о вере. Вы решительно беретесь утверждать, что вера пьяной матросни, которая стреляла по иконам в семнадцатом году, и вера современных братков, которые делают вклады в монастыри, чтобы замолить грехи, то есть чтобы заключить с христианским Богом языческую сделку, одна и та же православная вера?
Дело в том, что ни одна из этих последовательностей не имеет опоры собственно в источниках. Все эти последовательности - ментальные конструкции историков, очень высоко воспаривших над исторической эмпирией. Настолько высоко, что исторические факты уже просто не проглядываются. И это можно было бы показывать на любом из перечисленных континуитетов.
Не знаю, нужно ли этот разговор продолжать в теоретическом плане, может быть, проще прибегнуть к конкретной иллюстрации. Неуважение к закону. Да, действительно, русская литература полна подобными сетованиями. Но если вы возьмете не русскую литературу, которая сверху смотрит на русского мужика, а конкретное исследование какого-нибудь этнографа, тогда обнаружится парадоксальная вещь. Я сейчас не буду давать библиографических ссылок (на конец девятнадцатого века, на середину девятнадцатого века эти исследования есть). Наблюдается закономерность. Русский мужик не уважает барские законы, которые ему навязаны сверху, против его воли, и которые никак не согласуются с его жизненными интересами. Но при этом мужик твердо соблюдает любые правовые нормы, связанные с крестьянским обычаем, и нарушитель этих норм карается очень строго.
Русский человек готов уважать закон, который он считает своим. Исторически так сложилось, что русский народ не был причастен к своему законодательству. Но это - историческая случайность. Таков был исход борьбы, общественных сил в семнадцатом, восемнадцатом веках. Он мог быть совершенно иным. Ровно потому меня пугают эти высокопарные философические конструкции в отношении истории.
Сейчас модно говорить о культурных матрицах, о культурной колее. Опасно это потому, что тем самым мы, люди либеральных взглядов, соглашаемся с навязанной нам оптикой. Мы принимаем разговор в тоталитарных понятиях. А разговор о матрице и культурной традиции как некой довлеющей и вечно существующей - это главный инструмент самоутверждения тоталитарного режима, позволяющий представить людоедский режим в качестве национальной традиции. Наличная власть в рамках этой традиции должна восприниматься если не как прогрессивная, то, по крайней мере, как исторически неизбежная.
Я огрубляю, но аргументация в разной степени изощренности всегда этого типа. Между тем эта традиция - результат манипуляции. Она никогда не является предметом естественного роста.
Мне это проще всего продемонстрировать на конкретном примере. Прошу прощения, я архивная крыса. Мне тяжело витать в философических эмпиреях. Россия традиционно ненавидит Польшу и поляков. Так повелось с Древней Руси: всегда мы с поляками жили как кошка с собакой. В Великую Смуту они вообще хотели загнобить нас до полного небытия. Так примерно сейчас представляется нам традиция, если верить казенным СМИ. Но это полный вздор. Совершенно другие были отношения и в Средние века, и в Новое время, и Смута не имела никакого отношения к русско-польской вражде. Как быстро это прививается? Первый опыт такого внедрения государственной идеологии, где, в частности, Польша присутствует как враждебный чужак, - эпоха Николая I. 1846 год, представление «Великая Смута» в московском Большом театре. Актер, изображающий русского национального героя, Прокопия Ляпунова, берет в руки топор и возглашает в зал: «Потешусь я в польской крови». По свидетельству Александра Герцена, который на этом представлении присутствовал, ужас, возмущение и негодование прокатились по залу. Даже жандармы не нашли в себе сил аплодировать.
Еще раз повторяю - 1846 год. Через пять лет зал аплодировал весь. Пять лет пропаганды - и поляки становятся врагами. Это все делается чрезвычайно быстро. Ныне при более доходчивых средствах пропаганды это делается на протяжении двух-трех лет. И разве собравшиеся здесь не наблюдали этого на собственном опыте при переходе от 1994 года к 2004-му? Мы видели, как это делается. Еженедельная пятиминутка ненависти. Даже не пятиминутка, а час под руководством Леонтьева, Шевченко и иже с ними... Естественно, у многих неискушенных в критике источников людей «едет крыша». Это не какая-то российская особенность, любой народ легко убедить в чем угодно, и на этот счет есть исторический опыт.
Потому, завершая, я бы хотел сказать, что выход в европейское пространство для России мыслится мне в первую очередь задачей интеллигентного экспертного сообщества. Скинуть эту оптику, которая представляет росийскую историю как гирю, мешающую России войти в собрание цивилизованных народов. Наша история в том не виновата. А вот способ трактовки этой истории, навязанный обществу авторитарной властью, начиная с Николая I, закрепленный Сталиным, и то, что продолжает транслироваться сейчас, - это мешает очень.
Пока само экспертное сообщество это не осознает и не предложит публике другую оптику, путь для России будет чрезвычайно сложный.
Игорь КЛЯМКИН (вице-президент Фонда «Либеральная миссия»):
«История и современность соединились сегодня в России в принципиально новой проблемной точке»
В ходе нашего разговора отчетливо обозначились три подхода к настоящему и прошлому России.
Первый подход, представленный нашим гостем, Ричардом Пайпсом, делает акцент на российской политической традиции, глубиной и силой которой объясняется наше сегодняшнее состояние. Не исключается, правда, что сила эта когда-нибудь иссякнет, но, как полагает наш уважаемый гость, очень нескоро.
Второй подход, более оптимистичный, прозвучал в выступлении Эмиля Паина. Его пафос в том, что культурные традиции не есть нечто раз и навсегда данное, что они подвержены изменениям, и что российские традиции исключения не составляют. Думаю, однако, что и Ричард Пайпс с этим спорить не станет. Разногласия между ним и Паиным, как мне кажется, касаются не возможностей перемен, а их исторических сроков. Эмилю Абрамовичу они не представляются столь отдаленными, как нашему американскому коллеге.
И, наконец, третий подход мы могли наблюдать у Никиты Соколова. Он говорил о том, что сами наши представления об отечественных традициях не соответствуют исторической реальности, что в российском прошлом, в жизненном укладе российского народа было и много такого, что противостояло и противостоит неправовой, авторитарной политической практике. Но при такой расстановке акцентов трудно понять, почему такая практика до сих пор воспроизводится. Никита Павлович, насколько я понял, находит объяснение в воздействии на сознание людей официальной пропаганды. Но почему это сознание восприимчиво к такой пропаганде? И правомерно ли утверждать, что подобная восприимчивость никакого отношения к культурным и прочим отечественным традициям не имеет? Что она постоянно воспроизводится вопреки им?
Думаю, что так не бывает. И потому логика Ричарда Пайпса мне понятнее, чем логика Никиты Соколова. Я полагаю, что пропаганда оказывается успешной в значительной степени именно потому, что над сознанием населения довлеет вполне определенная традиция, к такой пропаганде отзывчивая. Но о какой традиции идет все же речь?
Давайте вспомним о том, какой образ лепили Путину с первых же его шагов по пути к президентской должности. Это был образ защитника страны от военных угроз. Путин летал на военных самолетах, посещал военные корабли и подводные лодки, каждый раз облачаясь в соответствующую форму. Первоначально угрозы ассоциировались в основном с чеченскими боевиками, а потом - с расширяющимся блоком НАТО и намечавшимся размещением американских ПРО в Польше и Чехии. Любой грамотный эксперт знает, что никакой военной опасности для страны ни НАТО, ни американская система ПРО, будучи размещенной в Европе, не представляют. Об этом говорят и пишут даже некоторые российские генералы. Тем не менее, власть и послушная ей армия пропагандистов население на сей счет целенаправленно дезинформируют. Ради того, чтобы придать утвердившейся в России властной монополии дополнительную легитимность - предполагается, очевидно, что конституционной легитимности недостаточно.
И многие люди на это ведутся. А ведутся потому, что в их сознании или подсознании к тому есть предрасположенность, имеющая глубокие исторические корни. Еще в первые годы путинского правления один из ведущих кремлевских политтехнологов сказал: «Мы ничего в головы людей не насаждаем, ничего не конструируем. Мы опираемся на то, что в них уже есть, и пытаемся это актуализировать». Очень важное, на мой взгляд, свидетельство!
История России - это история страны, веками культивировавшей милитаристский менталитет, подчинявший себе жизненный уклад населения и, прежде всего, определявший его отношения с государством. В данном отношении Россия не только не европейская, но и не азиатская страна. Ни в Европе, ни в Азии не было аналогов таких событий, как петровская или сталинская технологическая модернизация с сопутствующим ей обретением или воссозданием великодержавного статуса. И в обоих случаях эта модернизация осуществлялась посредством тотальной милитаризации жизненного уклада, причем в советском варианте - не в военное, а в мирное время.
Почему же такое оказывалось возможным? Не думаю, что ответ следует искать только в государственном насилии или пропаганде. Будь так, петровским и сталинским опытом державосозидания воспользовались бы и какие-то другие страны. Но они не могли им воспользоваться, потому что в них не было населения, готового с милитаризацией жизненного уклада примириться.
Не было нигде в мире и такого, чтобы военная сверхдержава, каковой сумел стать Советский Союз, распалась в мирное время. Распад СССР сделал очевидным, что для государства, опирающегося на милитаристский менталитет, главным вызовом является не война, а именно мир при отсутствии угрозы большой войны. Ответа на этот вызов у Советского Союза не оказалось. А есть ли такой ответ у постсоветской России? Вот, по-моему, вопрос, в котором история и современность соединяются сегодня в одной, причем принципиально новой, проблемной точке.
Нынешняя власть пытается использовать инерцию милитаристской традиции для упрочения своей легитимации. Но осуществить технологическую модернизацию и переход от экстенсивной экономики к интенсивной она не в состоянии. Эта задача была осознана еще в советское время, но решить ее не удалось: коммунистическая система для решения задач постиндустриальной эпохи была не приспособлена. Не справится с ней и нынешняя система посткоммунистическая. Будут декларации о необходимости инновационного скачка, но самого скачка не получится. Потому что без модернизации государственных и общественных институтов современная технологическая модернизация невозможна в принципе.
Вот почему системная трансформация не может у нас растянуться на столь необозримо долгие сроки, которые прогнозирует Ричард Пайпс. Та традиция, на которую опирались модернизации прежние, себя изжила, сегодня ее можно разве что имитировать, что мы и наблюдаем наряду с имитацией законности, демократии и множества других вещей. Но такие имитации означают лишь растрачивание впустую исторического времени и увеличение той цены, которую стране придется заплатить за системную трансформацию.