Никита Соколов уже поднял эту тему, но он с сожалением говорил о сломе традиции. Я же буду говорить о традицих, которые, к сожалению, не сломлены. Точнее, речь идет об исторической инерции, без преодоления которой, на мой взгляд, утойчивые добрососедские отошения между Россий и Грузией, не говоря уже о партнерских и дружеских, невозможны.

В 1922 году поэт Осип Мандельштам, вернушись в Москву из Тифлиса, написал: «Сейчас в Грузии стоном стоит клич: "Прочь от Востока – на Запад! Мы не азиаты – мы европейцы, парижане! Как велика наивность грузинской художественной интеллигенции!..» Это было сказано более 80 лет назад, когда России и Грузии еще только предстояло пержить восточно-деспотический режим сталинизма, сгубившего не одного лишь Мандельштама. Это было еще до того, как главным органом печати Грузии стала «Правда Востока». Но ведь и центральная московская «Правда» была такой же восточной. Это восклицание 80-летней давности кажется мне весьма актуальным. Мы с Вами в Париже, но не парижане. Наши страны называются республиками, но они не демократии. Многие из нас, россиян и грузин, стремятся к западной политической модели – к власти закона, а не персон, – но одного этого желания недостаточно.

Восток нас пока не отпускает!

Международные кросскультурные исследования, проводимые с середины 1990-х годов, и особенно материалы «Европейского социального исследования» (ESS), проведенного в 24 странах в 2004–2005 гг. и в 27 странах в 2006–2007 гг., показывают, что граждане всех бывших социалистических стран весьма сходны между собой и в то же время кардинально отличаются от других европейцев по целому ряду фундаментальных признаков. Они проявляют наименьшую готовность уважать законы и, что наиболее примечательно, наибольшую склонность оправдать возможность его нарушения. По доле лиц, которые сталкивались с принуждением к взятке, все перечисленные посткоммунистические страны лидируют в Европе. Эти же страны соревнуются между собой за лидерство по недоверию к национальным институтам власти, подчеркиваю институтам, а не персонам.

Я могу назвать и другие признаки особой коммунистической цивилизации, сложившейся всего за несколько десятилетий на пространстве от Эстонии до Туркмении, от ГДР до Вьетнама. Так, в этих странах самый низкий уровень сформированности институтов граждансткого общества – в 5–6 раз ниже, чем в среднем в Европе, – и навысший уровень интолерантности, неготовности терпеть другого, а главное, договариваться с ним. И все эти особенности объяснимы. Если порядок обеспечивается не в результате интериоризации правовых норм (усвоения их личностью), а насильно, путем вмешательства власти, то подобное сугубо принудительное подчинение закону неминуемо приводит людей к отчуждению и от закона, и от власти. В таких случаях строгость не только советского или российского, но и чешского, польского, грузинского законов смягчаются необязательностью их исполнения.

В условиях авторитарного режима отчуждение человека от власти и закона, недоверие к ним, стремление обойти закон и обмануть начальство прекрасно сочетаются с патерналистскими настроениями. Более того, патернализм - это прямое следствие социального и политического отчуждения народа. Чем больше человек отчужден от той или иной сферы жизни, тем больше склонен к патернализму. «Барин правит – барин пусть решает».

Склонность же к патернализму является благоприятной средой для воспроизводства особого политического режима – патримониального. Напомню, что эта модель впервые была наиболее полно теоритически обоснована Максом Вебером. Он показал, что это посттрадиционная, переходная модель (уже не монархия, но еще не республика), основанная на личной (не правовой) зависимости бюрократии от правителя государства. Веберовская модель была переосмыслена в 1990-е годы, но стала особенно популярной сейчас, в 2000-х гг., для объяснения как самой специфики политических режимов в посткоммунистических странах, так и причин ее устойчивости.

Вебер выделил разные типы личной зависимости бюрократии – от самых жестких, (деспотических), основанных на страхе наказания смертью, до сравнительно мягких, покоящихся на экономическом принуждении. И все эти разновидности проявляются и ныне. Скажем, взаимоотношения нынешнего правителя Чечни Рамзана Кадырова со своей личной гврдией – это образец деспотического типа патримониальных отношений. Отказ от подчинения карается смертью, и все лица, разорвавшие такие отношения, оказывались либо на том свете, либо в другом вооруженном лагере – в горах, у чеченских моджахедов. При этом изменников Кадыров уничтожает не только Чечне, но и в Москве, как полковника Мовлади Байсарова или бывшего депутата, героя России Руслана Ямадаева. Настигает он их и в городах Европы. Не далеко от чеченской модели ушла Туркмения, возможно, и Азербайджан. Лучше всего такие режимы охарактеризовал сатирик М. Жванецкий: «Наша свобода, конечно, отличается от деспотии, но не так резко, чтобы это заметил непосвященный».

И все же в большинстве постсоветских стран преобладает не деспотия, а более мягкая экономическая зависимость клиентов от патрона. Патримониальный чиновник служит не из страха, он вознаграждается за верность возможностью использования служебного положения в личных целях. Еще Вебер указывал, что неизбежным следствием присвоения служебного положения является «утрата чиновничеством своих бюрократических функций». Иными словами, патримониальный чиновник перестает быть государственным служащим, поскольку государственные и общественные интересы подменяются его личными или корпоративными. В таких случаях бесмысленно оценивать действия патримониальной власти в терминах национальных интересов как во внутренней, так и во внешней политике.

Вот совсем свежий пример. Президент Киргизии Курамбек Бакиев в начале февраля 2009 года принял решение закрыть американскую военную базу в Манасе, выполняющую важную роль в борьбе с отрядами талибов в Афганистане. Между тем Киргизия больше, чем Америка, должна была быть заинтересована в ее сохранении, поскольку уже не раз ощущала на себе последствия рейдов отрядов Талибана. Это решение было принято на переговорах с президентом России Д. Медведевом под давлением российской стороны и при обещании Киргизии двухмиллиардного кредита от России. Но зачем же нашей стране в условиях финансового кризиса разбрасываться миллиардами, да еще и увеличивая угрозу своей национальной безопасности? Ведь и для России угроза талибов большая, чем для Америки, особенно при отстуствии реальной границы между Россией и Казахстаном. Однако старетегические цели и национальные интересы отступают на второй план перед ролью его величества личного рейтинга молодого президента, которому еще предстоит доказывать свое право быть реальным главой страны. И с этой точки зрения его действия рациональны.

Всякая политическая акция, воспринимаемая как удар по главному врагу – США, Западу, обречена на успех и получает ныне массовую поддержку в России. Пока манипуляция массовым сознанием с помощью образа врага действует безотказно. Образ врага легко напялить даже на самые дружеские в прошлом народы. Получила подержку общественного мнения газовая война с еще недавно самой родной Украиной и настоящя война с Грузией. Некогда О. Мандельштам охарактеризовал русскую поэтическую традицию отношения к Грузии как любовно-эротическую. Ну что же, и ныне можно увидеть некую долю эротики в отношении России к Грузии, только она другая – без любви. Но ведь и в Грузии раскручивание образа России как заклятого врага является защитным панцирем для режима Саакашвили.

Макс Вебер считал патримониальные режимы не толко переходными между традиционными и новыми легально-рациональными политиями, но и принципиально неустойчивыми. Во-первых, из-за слабой легитимности власти (она не от Бога, как в монархии, и не от закона, как в республиках) и, во-вторых, в силу неизбежного вырождения общественных функций бюрократии. И все это верно, однако жизнь показала, что патримониальные режимы более устойчивы, чем казалось в начале 20 века. Прежде всего с тех пор кардинально изменилась возможность манипуляции общественным мнением, и дело не только в росте могущества информационных технологий, но и в ослаблении традиционной культуры. Общества с ослабленными механизмами традиционной саморегуляции становятся более пластичными, поддатливыми к конструированию.

Что особенно важно – в любой стране демократия обречена на вырождение, на подмену иммитационными формами, если не опирается на свои естественные корни – институты гражданского общества, а они, как отмечалось, в большинстве посткоммунистических стран очень слабы. Академик Акаев пришел к власти в Киргизии на волне перестройки, демонстрируя поначалу и свой демократизм, и прозападную ориентацию. Киргизия был первой страной посткоммунистического мира, принятой в ВТО. Но затем его режим выродился в обычный авторитарный патримониализм и был свергнут в ходе цветной революции (уж не помню – то ли «тюльпановой», то ли «маковой»). Мой старый знакомый Коля Федоров, член Межрегиональной депутатской группы, демократ из демократов в годы перестройки, став президентом Чувашии, создал «демократуру», мало отличимую от режима соседней Башкирии, где с советских времен правит М. Рахимов. Э. Шеварднадзе слыл демократом в годы перестройки, а уже М. Саакашвили по демократичности фразеологии может быть занесен в книгу рекордов Гиннеса. Демократия на словах лидеров есть и в России.

Еще одна особенность патримониальных систем. В них шансы на приход к власти политической оппозиции в результате выборов малы, даже если оппозиция не запрещена полностью, как в Туркмении, и не уничтожается физически, как в Чечне. Скажем, в Грузии, где количество легальных партий велико, политические ресурсы оппозиции примерно также малы, как и в России, где осталась едва ли не единственная оппозиционная партия – «Яблоко».

Патримониальные режимы устойчивы как Матрица. Они изменяются только в результате внутреннего раскола элиты или революции, которые тоже чаще всего являются всего лишь формой перерапределения власти между ячейками Матрицы. В ходе революции в Киргизии президента Акаева сверг Бакиев, бывший премьер-министр. А кто такой Ющенко? Премьер-министр президента Кучмы. А кто такой Саакашвили? Министр в правительстве свергнутого президента Шеварднадзе.

Матрица прочна. Но она не вечна. Инерция – не фатум и не вечный двигатель. Тело или явление сохраняет состояние покоя или прямолинейного движения, если не сталкивается с сопротивлением (трением) или новым внешним импульсом. И такие импульсы ныне усиливаются в силу большей, чем в прошлом, взаимосвязи стран мира.

Россиийские претензии на раздел мира по полюсам влияния проваливаются, встречаясь с международным трением. Это показал процес международного признания независимости Абхазии и Южной Осетии. Точнее, отказ от признания. Россия оказалась в положении полного геополитического одиночества: рядом никого, кроме Никарагуа. По той же причине провалилась идея российских верхов превратить страну если не в политическую, то в энергетическую сверхдержаву. Газовая война принесла России не только огромные и нарастающие убытки, но и утрату доверия западных потребителей.

Имперская внешняя политика обостряет внутренние проблемы России. «Раз они признали Абхазию и Южную Осетию, мы просим их признать независимость Ингушетии». Это заявление сделал Магомед Хазбиев – один из лидеров ингушской оппозиции бывшему президенту Мурату Зязикову. «Татарстану крайне выгодно признание независимости Абхазии и Южной Осетии, – заметил главный редактор татарской независимой газеты «Звезда Поволжья» Рашит Ахметов. – Чем, собственно, Татарстан хуже Абхазии? «Свобода становится ближе!» – обратился к татарскому народу лидер некогда могущественного Всетатарского общественного центра Талгат Бареев. «Впервые в новейшей истории Россия признает государственную независимость своих же подданных (населению Абхазии и Южной Осетии розданы паспорта РФ), – отмечает председатель ВТОЦ. – Таким образом, и татары, российское подданство которым было насильственно навязано… также вправе рассчитывать на признание своей независимости».

Нет, все это не сепаратизм, а скорее шантаж сепаратизмом, который исходит вовсе не от представителей большинства. И все же эти идеи даже в устах маргинальных политических лидеров кажутся мне симптоматичными. В начале XXI века сохранился весь тот комплекс причин, который подтачивал империи начала XX века. Империи уже тогда не могли, а сейчас еще менее способны удерживать этнические территории силой. Неизбежно уменьшаются и возможности центральной власти контролировать разнообразные этнические территории с помощью наместников, которые требуют все большую плату за лояльность, предоставляя все меньше гарантий своего подчинения верховной власти. Все эти противоречия обостряются в периоды экономической депрессии, которая неизбежно усиливает процессы автономизации регионов.

Не хочу затягивать свой монолог и поэтому обрываю свой анализ внутренних ресурсов России, необходимых для преодоления инерции патронимической Матрицы. Думаю, что мы его сейчас продолжим вместе, и не только на примере России, но и Грузии. Пока же замечу, что без преодоления этой инерции взаимоотношения между двумя странами будут оставаться заложниками личных или корпоративных интересов патронимической бюрократии, авторитарных лидеров.

Закончу же я чужими словами, обращенными к Грузии, но подходящими и для России. Мандельштам писал: «Вы не Запад и не Восток, не Париж и не Багдад. Глубокой воронкой врезалось в историческую землю ваше искусство, ваша художественная традиция. Вино старится – в этом его будущее, культура бродит – в этом ее молодость…» И еще про брожение и блуждания, теперь из Гоголя: «Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины…»

НИЧЕГО, ВЫБЕРЕМСЯ!

Эмиль Паин