Николай Климонтович
«Общая газета» № 47 (277)
26 ноября – 2 декабря 1998 года
В 89-м я работал в Институте Кеннана в Вашингтоне. Однажды нашел на двери кабинета приклеенную записку: «Узнала, что ты тоже здесь. Я теперь ушла из науки и пришла в политику. Галя». Будто извинялась. Мы были давно знакомы: она жила в Ленинграде, занималась этнографией, но была неравнодушна к словесности. Приезжая в Москву, приходила в нашу литературную компанию. По обычным меркам это была некрасивая молодая полная женщина, но так могло казаться лишь до того, как она заговорит. К тому же у нее были очень красивые глаза.
Она казалась типичной научной сотрудницей. Конечно, мы понимали, что она умна, но о резервах ее воли и бесстрашия не подозревали. Ко времени получения той памятной записки всякий знал ее в лицо, и ее приписка была лишней: она стала активным депутатом Верховного Совета, за заседаниями которого следила, затаив дыхание, вся страна. Вечер мы провели за красным калифорнийским. Она рассказывала, что вполне случайно оказалась в политике: занималась Карабахом и угодила в водоворот тогдашних событий. Рассказывала о Сахарове, помощницей которого стала. К слову, прочитав доклад, срочно вылетела в Москву: Сахаров вызвал ее. Это выступление я хорошо помню: она взошла на кафедру, извинилась за свой английский, сказав, что впервые выступает не на родном языке. Она говорила блестяще, без волнения, и чопорная американская аудитория аплодировала ей. С тех пор мы виделись лишь случайно, я всякий раз поражался переменам в ней: она, всегда женственная и мягкая, становилась все строже и жестче. Казалось, она несет несгибаемо все более тяжелый груз ответственного знания: она понимала больше других, но мало кого могла убедить и предупредить. Ей оставалось лишь идти в одиночку впереди тех, кто не так храбр и не так догадлив.
Она была завалена предложениями западных университетов, но оставалась здесь, не желая в трудную минуту нас с вами покинуть. В последнюю нашу встречу сказала, что затевает газету и просит участвовать в проекте. Газету она организовала, но в Санкт-Петербурге, и, быть может, эта газета стала последней каплей, предопределившей ее гибель…
Оскорблять ее могла только нечисть, и она находилась среди избранников народа, наших избранников. Стреляли не только в ее лицо – стреляли в лицо всем нам. Так начинается фашизм – с убийства самого достойного, воплотившего лучшее, что осталось в стране. Гром грянул, всем пора перекреститься.